— Это, кажется, мои з-з-зубы, — с усилием выговорил Зиллейби.
Еще шум, кто-то споткнулся. Потом звякнули портьерные кольца на окне и комнату осветил серый рассвет.
Взор Зиллейби обратился к камину. В глазах его читалось изумление. Всего минуту назад он сунул туда целое полено, а теперь там не было ничего, кроме стылого пепла. Анжела, сидевшая на ковре рядом с ним, и Феррилин у окна тоже уставились на камин.
— Какого… — начала было Феррилин.
— Может, шампанское виновато? — предположил Зиллейби.
— Ну, ты уж скажешь, папочка!
Хотя протестовал каждый сустав, Зиллейби попытался встать. Было больно, и на время он отказался от дальнейших попыток. Феррилин на негнущихся ногах наконец добралась до камина. Прикоснулась к нему ладонью и постояла, дрожа.
— Давно остыл, — сказала она.
Теперь Феррилин потащилась к стулу с лежащей на нем «Таймс», но замерзшие пальцы никак не могли ухватить бумагу. Она с негодованием посмотрела на газету и все же умудрилась зажать ее между ладоней и сунуть в камин. Потом, действуя обеими руками, сумела взять из ведра несколько лучинок и бросить их поверх газеты. Попытка зажечь спичку довела ее почти до слез.
— Пальцы не слушаются, — хныкала Феррилин в полном расстройстве.
Пытаясь зажечь хоть одну спичку, она просыпала их на поддон. Наконец, когда она стала тереть об разбросанные спички весь коробок, какая-то спичка вспыхнула. От нее загорелась и другая. Феррилин подтолкнула их к торчащей из камина газете. Та тут же занялась и пламя расцвело как восхитительный цветок.
Анжела встала и, волоча ноги, добралась до камина. Зиллейби проделал тот же путь на четвереньках. Затрещали лучинки. Все склонились над огнем, ловя руками живительный жар. Окоченевшие пальцы стало слегка покалывать.
Зиллейби возрождался к жизни.
— Странно, — процедил он сквозь зубы, которые все еще срывались на стук. — Странно, что мне потребовалось дожить до такого возраста, чтобы понять причину незыблемости религии огнепоклонников.
На дорогах в Оппли и Стауч громко ревели моторы — их прогревали. Двумя потоками в Мидвич вливались машины «скорой», пожарные машины, джипы и военные грузовики. Гражданские транспортные средства останавливались, из них выскакивали пассажиры. Военные машины следовали к Хикхэмлейн, направляясь к аббатству. Исключением из обеих категорий был маленький красный автомобильчик, который свернул и, подпрыгивая, помчался по подъездной дорожке Кайл-Мэнора, где и замер у крыльца, подняв в воздух фонтаны гравия.
Алан Хьюэс ворвался в кабинет Зиллейби, выхватил Феррилин из группы сгрудившихся у огня людей и прижал к себе.
— Дорогая! — воскликнул он, все еще задыхаясь. — Дорогая! Ты жива?
— Дорогой! — отозвалась Феррилин, как будто это был ответ на вопрос.
После нескольких минут тишины Гордон Зиллейби заметил:
— С нами тоже все в порядке, хотя, надо сказать, мы поражены. И еще окоченели. Вам не кажется…
Алан обернулся и впервые осознал, что тут вся семья.
— Что… — начал он и замолчал, так как в это мгновение зажглось электричество. — Чудесно! — обрадовался он. — Сейчас попьем чего-нибудь горяченького! — И исчез, увлекая за собой Феррилин.
— Попьем горяченького! — пробормотал Зиллейби. — Сколько музыки в одной этой простенькой фразе!
Когда мы спустились к завтраку в восьми милях от Мидвича, нас ожидали новости, что полковник Уэсткотт отбыл два часа назад и что Мидвич проснулся, как то и положено делать утром.
Глава 6 Мидвич приходит в себя
На дороге из Стауча все еще стоял полицейский пост, но как жителей Мидвича нас пропустили без задержки, и мы, миновав местность, которая выглядела вполне обыденно, без всяких приключений добрались наконец до своего коттеджа.
Мы уже гадали насчет того, в каком виде застанем дом, но оказалось, что тревожиться не было нужды. Коттедж стоял целехонький и выглядел точно таким же, каким мы его оставили. Мы вошли и принялись хозяйничать, как делали бы это накануне, не находя никаких изъянов, ну разве что молоко в холодильнике скисло, так как электричество отключалось.
Уже через полчаса вчерашние тревоги стали казаться приснившейся нелепицей, а когда мы вышли пройтись и переговорили с соседями, то обнаружили, что у тех, кто провел эти ночи в Мидвиче, ощущение нереальности происшедшего было еще более глубоким.
И ничего удивительного — как нам указал мистер Зиллейби, представления мидвичцев о происшедшем сводились к тому, что они почему-то вечером не легли в постель, а утром проснулись от холода. Все остальное — досужие вымыслы. Трудно поверить, что из-за провала в памяти они пропустили целый день; с другой стороны, не мог же весь мир ошибаться! Однако, что касается самих мидвичцев, они в этом не видели ничего интересного, поскольку обязательная предпосылка интереса — наличие интересующегося сознания.
Поэтому Мидвич решил просто не учитывать случившегося и как бы забыли об отнятом у него дне, который стал теперь рассматриваться как день, пролетевший с непривычной быстротой.
Впоследствии такая позиция оказалась исключительно удобной, поскольку происшествие — даже если оно и не находилось под прицелом закона о секретности — на данном отрезке времени вряд ли могло стать газетной сенсацией. В общем, ароматец-то от него исходил сенсационный, но начинки явно недоставало. Конечно, имели место одиннадцать смертельных исходов, а из этого кое-что можно было бы состряпать, но даже в них не хватало пикантных деталей; что же касается рассказов потерпевших, то они отличались прискорбным однообразием, ибо рассказывать, по сути дела, было нечего, кроме как о пробуждении в полузамерзшем виде.
Поэтому мы получили возможность подсчитать свои потери, зализать раны и вообще без всякого вмешательства со стороны приспособиться к последствиям того, что позже получило название Потерянного дня.
Вот наша убыль: мистер Уильям Транк, батрак, его жена и ребенок, сгоревшие вместе со своим домом; пожилая чета Стигфилдов, также погибшая в результате пожара; еще один батрак, Герберт Флэгг, найден умершим от переохлаждения в странной и подозрительной близости от коттеджа миссис Гарриман, чей муж в это время работал в пекарне; Гарри Кранкхарт — один из двух мужчин, замеченных наблюдателем с колокольни в Оппли у входа в «Косу и камень» — также погиб от холода, остальные четверо — старики, у которых ни сульфамиды, ни пенициллин не смогли предотвратить развития пневмонии.
Мистер Либоди на следующее воскресенье в переполненной церкви отслужил молебен во здравие всех остальных, и это, плюс последние по счету похороны, утвердило за всем, что произошло, ауру чего-то в действительности не имевшего места.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
